Хождения Решета: 16 километров 1 ноября

1 ноября началось не с философии, а с пустого холодильника. Три дня не ходил в магазин, дома завтракать нечем — пошёл к узбекам и съел плов. Плов оказался супер вкусным и недорогим. Это, как выяснилось позже, была стратегическая ошибка: впереди меня ждали ещё кофе с плюшкой, а потом традиционная лепёшка с сыром и шпинатом в Сокольниках. К середине прогулки желудок был гораздо лучше подготовлен к зимовке, чем я сам.

Выходной я решил провести со сладким, но без алкоголя. И ещё — впервые нормально гулять с ИИ в телефоне. Я фотографировал, диктовал на ходу, задавал вопросы о том, мимо чего ходил годами. Получилась странная форма экскурсии: экскурсовода рядом нет, но любое дерево, улицу, мост или табличку можно немедленно допросить.

От Ростокина к Сокольникам

Ростокинский акведук в выходной открыт. Я прошёл по его деревянной галерее, пересёк Яузу и вместо Лосиного острова пошёл через город — обратно решил возвращаться уже лесом. У маленького пешеходного мостика через Яузу снова подумал о старой дороге в Лавру. В Москве вообще трудно идти просто по асфальту: под нынешней улицей обязательно обнаруживается другая дорога, под дорогой — ещё одна, а рядом проходит железная дорога, которая старше твоего представления о районе.

На улице Бориса Галушкина я поймал себя на том, что всю жизнь мысленно записывал Галушкина в лётчики. Оказалось — ошибался. Хороший урок: знакомое название не означает знакомого человека.

Дальше — ремонт путепровода, рельсы, стройка, железная дорога, а через несколько минут уже лес и Путяевские пруды. Москва умеет менять декорацию без монтажной склейки.

Шесть прудов и вода под землёй

Путяевские пруды — каскад из шести водоёмов. На одном утки, на другом пляж, где-то стоят палатки, а люди даже купаются. Я машинально сказал «октябрь», потом вспомнил: уже 1 ноября. Люди лезут в воду. Молодцы. Я бы не полез.

Но больше всего меня зацепила не температура воды, а сама вода. Если каскад отдаёт воду ручью, а ручей — Яузе, значит, вода откуда-то всё время приходит. И вдруг начинаешь думать о том, что происходит под ногами. Дождь, снег, почва, песок, глина, грунтовые воды, какие-то медленные движения, которых мы не видим. Под землёй идёт огромная жизнь, а сверху человек гуляет с кофе и считает, что всё понимает.

Четвёртый Лучевой просек, по которому я обычно хожу, оказался закрыт. Пришлось идти по Третьему. Третий — приличный, чистый, люди гуляют, сидят на лавочках, катаются, но мне показался скучнее. Четвёртый веселее: на нём постоянно что-нибудь происходит.

Лавочка Владимира Ильича, которой больше нет

В центре Сокольников меня ждала личная трагедия краеведения. У памятного знака Ленину раньше стояла старая лавочка. Я приводил туда родственников и друзей и совершенно серьёзно рассказывал: «Вот лавочка, на которой сидел Ленин». Конечно, Ленин на ней не сидел. Я же писатель — я же вру.

А теперь лавочку убрали. Поставили новые, аккуратные, современные — им без году неделя. Легенда, казалось бы, погибла. Но потом я понял: нет. Теперь версия даже лучше. «Вот здесь стояла лавочка, на которой сидел Ленин. Убрали. Историю уничтожают». Проверить уже невозможно.

В Сокольниках прекрасный воздух. Даже в ноябре, когда листьев почти нет, ощущение совсем другое, чем на ВДНХ или в Ростокине. И я подумал простую вещь: живу рядом и почему-то редко сюда хожу. Зря.

Люди

На прогулке были красивые девушки-спортсменки у пустых кортов. Я их заметил, но фотографировать не стал. А чуть раньше увидел другую сцену, которую тоже не стал снимать: мужчина сидит на лавочке, рядом женщина в инвалидном кресле. Видимо, муж и жена.

И вот эта картинка почему-то осталась со мной сильнее многих пейзажей. Что должно быть внутри человека, чтобы добровольно связать свою свободу с жизнью другого человека, который без тебя уже не может жить так, как прежде? Это любовь? Долг? Ответственность? Привычка? Или такая степень любви, которую я просто не умею себе представить?

Я тогда сформулировал про себя довольно неприятную вещь: «Я регулярно предаю любовь к женщине ради любви к искусству». И понял, что историю этой пары, вероятно, написать не смог бы. Не потому, что в ней нет драмы. Наоборот. Потому что я не уверен, что понимаю их внутренний язык. Это не моя тональность.

Шестой Лучевой и дорога обратно

Обратно пошёл через другую часть Сокольников: Шестой Лучевой просек, Ляминский проезд, дача Лямина. Район вдруг снова сменил эпоху: вместо нового благоустройства — старые дачные места, здания за оградой, следы другой Москвы.

Потом — Лосиный остров и Яуза. Там увидел строящийся новый пешеходный мост через реку. Если его нормально соединят с дорожками, путь от Сокольников к прудам станет гораздо удобнее.

Яуза в этом месте была илистая, грязная, и я опять начал думать, сколько всего эта река получила от Москвы за несколько столетий. Рядом нашлась Копытовка — речка, которую в городе почти не видишь. Из двух больших коллекторов она выходит наружу, ещё примерно полсотни метров течёт открыто, соединяется с Яузой, и общий поток уходит дальше под железной дорогой.

Именно там, у устья Копытовки, айфон практически умер. Поэтому итоговая статистика прогулки неполная. Телефон успел насчитать 19 164 шага, 16,21 километра и 1 197 килокалорий активности. Реально я прошёл больше.

После шестнадцати километров голова не выключается

Вечером прогулка закончилась, а хождения продолжились уже в голове.

Сначала — бургерная экономика. В «Перекрёстке» я купил две котлеты из мраморной говядины: упаковка 360 граммов стоила примерно 350 рублей, то есть одна котлета — около 175–180. В ресторане такой бургер будет стоить в разы дороже, потому что к мясу добавляются булка, сыр, овощи, кухня, повар, официант, аренда, уборка, сервис и всё остальное. И я в очередной раз понял: ресторанный бизнес — совершенно не моя профессия. Он кажется мне сложнее монтажа кино и, возможно, написания книг.

Отсюда разговор естественно ушёл к ИИ. Теоретически автоматизация может готовить бургеры, принимать заказы, обслуживать зал, убирать помещение. Тогда еда дешевеет. Но одновременно люди теряют привычные профессии и вынуждены учиться новым. А учиться люди любят гораздо меньше, чем рассуждать о будущем.

Потом был «Человек-муравей». Я это кино видел, кажется, сто раз. Глупое кино — не Кустурица и не Куросава, но люблю актёров, юмор, ритм. При этом физически превращение человека в муравья — абсолютная невозможность. Нарушается вообще всё. Мы не верим в это — мы добровольно обманываемся.

И тут кино неожиданно привело к литературе. Писатель ведь тоже врёт. Вопрос только — врёт ли он так, что ты согласен обмануться. Поэтому я могу восхищаться Набоковым как стилистом и не верить ему как человеку, рассказывающему человеческую историю. А Достоевскому — верить. Хэмингуэю — верить. Для меня человеческий опыт в литературе важнее безупречной поверхности фразы.

Что это было

Получился не поход, не экскурсия и не дневник. Скорее монтаж одного дня.

Плов. Ростокинский акведук. Яуза. Борис Галушкин. Рельсы. Шесть Путяевских прудов. Люди, купающиеся 1 ноября. Закрытый Четвёртый Лучевой. Несуществующая лавочка Ленина. Лепёшка с сыром и шпинатом на уже полный желудок. Девушки-спортсменки. Муж и жена у инвалидного кресла. Дача Лямина. Новый мост. Грязная Яуза. Копытовка, которая внезапно выходит из-под земли. Сдохший айфон. Бургеры. Роботы. «Человек-муравей». Набоков. Достоевский.

И больше шестнадцати километров между всем этим.

Наверное, смысл прогулки именно в этом. Когда идёшь медленно, город перестаёт быть фоном. Каждая табличка, ручей, человек на лавочке или старая ограда успевают стать вопросом. А если рядом есть ИИ, которому этот вопрос можно сразу задать, обычное «пошёл прогуляться» почему-то превращается в путешествие.

1 ноября 2026 года.