• Дневник писателя

Бордовое солнце пробивалось сквозь листву моего ясеня, у которого я не спрашивал, где моя любимая.

В двадцать пятом году ясень стал моим лучшим другом. Я разговаривал с ним вслух.

Рано утром, свесив ноги с балкона пятого этажа, я пил шампанское. Отмечал юбилей любимой женщины, которая находилась в трёх с половиной тысячах километров от меня. В Красноярске уже был день. Дина ещё не праздновала своё пятидесятилетие, но собиралась.

На стене в комнате я написал завещание. Просил сжечь меня, а прах развеять в Дубне над Волгой.

Гладко выбрился. Помылся. Надел новые голубые джинсы и красную рубашку. Положил в карман паспорт.

Я готовился сделать Дине подарок.

Самый страшный подарок, который только мог ей сделать.

Сидел с бокалом шампанского, свесив ноги с балкона пятого этажа, и плакал, глядя на рассвет четырнадцатого июня две тысячи двадцать пятого года.

Зачем она появилась в моей жизни? Зачем демон Шпуня снова привёл её ко мне? Для чего? Чтобы добить меня? Чьё это задание? Дьявола? Беса?

Ты безумен, Решетников. Ты сходишь с ума.

Допей шампанское. Отметь юбилей любимой женщины, которая тебя бросила, и ложись спать.

Тебе страшно признать главное: всё это из-за денег. Из-за твоего финансового краха.

Ты создавал видимость. Ты умеешь её создавать. Ты мастер эффектов и первых впечатлений. Но потом начинаешь показывать свои слабости. И они на весах перевешивают твою значимость, твою ценность, все твои таланты.

А ещё шла война, которая забирала лучшее: права, благополучие, человеческие жизни…

Я вспомнил, как мы с Диной, напившись за завтраком шампанского в гостинице «Метрополь», отправились в Третьяковскую галерею.

По дороге я спрашивал:

— Угадай, кто мой любимый художник в Третьяковке?

Дина улыбалась и кокетливо пожимала плечами.

— Ну давай… Угадай с трёх раз.

— Давай сначала ты, — сказала она, прижалась ко мне и поцеловала в губы.

Я ответил на поцелуй. Не стесняясь прохожих в Лаврушинском переулке, мы слились в объятиях.

Никакие наши прежние отношения больше не имели значения.

Дина — моя первая и последняя любовь.

Мы вошли в музей, предъявили ключ-карту от номера «Метрополя». Таково было главное условие бесплатного посещения Третьяковской галереи.

Поднимаясь в зал, я спросил:

— Значит, теперь я с трёх раз угадываю твоего любимого художника?

— Да.

— Иванов?

— Нет.

— Шишкин?

— Нет.

— Серов?

— Нет.

— Ну всё, сдаюсь. Здесь слишком много великих. Говори.

— Врубель.

Я остановился и вскинул руки:

— Этого не может быть!

— Почему?

— Врубель — мой любимый художник.

— И мой тоже.

Я был в восторге:

— Это фантастика! Я так люблю тебя, Диночка! Ты лучшая…

Ясень шелестел листвой. Солнце давно взошло. В Красноярске был уже день.

Я допил шампанское и приготовился оттолкнуться.

Но мне по-настоящему стало страшно.

А вдруг я опять не погибну? Вдруг снова сломаю позвоночник?

В студенческие годы мы уже падали с Ленкой с шестого этажа. Пьяные вусмерть. Лена отделалась переломом ключицы. Я сломал позвоночник и таз, получил ушиб головного мозга с психозом — но тоже выжил.

Блин, а тут всего лишь пятый этаж.

Позже, уже в Красноярске, я узнал, что любимым художником Дины был Суриков. Их, красноярский.

Конечно, человек может любить и Сурикова, и Врубеля. Сейчас я это понимаю. Но тогда во всём видел обман. Даже в любимом художнике.

Мне захотелось ещё шампанского.

Для чего был весь этот театр с Врубелем? С моими привычками, о которых она знала всё?

Демоны Врубеля…

Мы в музее, влюблённые в Врубеля.
Я нутро тридцать лет истреблял.
По степям постепенно поля…
Без тебя.
Как я жил тридцать лет без тебя?

Ужас прошлого так и болтается
между ног друга нашего демона.
Бог на небе любовью питается.
Кровь пошла из пятна, из родимого.

Прижимаясь, целуя, ебя…
я не знаю, не знаю, не знаю,
как я жил тридцать лет без тебя…

Я ещё раз взглянул вниз, слез с поручня и встал на балконе.

Пошёл отмечать юбилей любимой женщины. Налил шампанское. Ещё раз прочёл завещание на стене.

— За тебя, любимая, — сказал вслух и выпил.

В течение того июня я много раз подходил к смерти. Сидел на ограждении пятого этажа, дважды поднимался на девятый, запирался в ванной.

И всякий раз страх побеждал.

Тогда я называл себя трусом. Самым позорным трусом на свете. Сейчас думаю: может быть, слава богу, что страх оказался сильнее.

Дине от моей смерти стало бы только хуже.

Хотя… чёрт его знает. Чем чёрт не шутит.

Зачем Шпуня явил мне Дину в новую жизнь?

Я ведь всё похерил: бизнес, отношения с дочерьми. Полгода скитался по съёмным квартирам в Красноярске.

Хотя ещё осенью две тысячи двадцать второго года, в Москве, начал понимать, что Дины мне не видать. Что всё это — игра. Развлечение от скуки. Попытка закрыть старые гештальты.

Она говорила:

— Я ведьма.

А я называл себя психопатом, которому вернули надежду, любовь и желание жить.

Сегодня я слишком много знаю — или думаю, что знаю — о ней. Есть правда, которую я не доверю ни слову, ни букве. Она умрёт внутри меня вместе со мной.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — говорила Дина.

Несколько раз при моих друзьях она назвала меня именем своего мужа.

Описывать свою реакцию не буду.

Дина извинялась. Подруга Миши успокаивала меня: говорила, что это, наоборот, хороший признак — Дина настолько мне доверяет, что перестала контролировать оговорки.

Но мне так не казалось.

Выпив, Дина рассказывала мне о погибших людях и тяжёлых семейных тайнах. Некоторые истории мне было неприятно слушать. Но страсть к ней захватывала мою душу и мозг.

Мы с Диной становились единым целым.

До тех пор, пока она не уезжала к мужу.

Смотреть в твои глаза,
лежать и трогать
руки, ноги, между…
смеяться, обретя надежду.

Мы побросали на паркет одежду,
на старый мамонтов паркет.
Нас там уж нет —
остался запах.

И я один в жестоких лапах
секрета, железы страстей
жду с поцелуем новостей,
с забавным смайликом WhatsApp.

Целую веки, щёки, губы.
Целую чувственно и грубо.
Целую бережно и нежно
твой сладкий клитор
и промежность.

В конце июля у Дины завершилась процедура банкротства, а я, наоборот, подал в суд документы на своё.

Банкротство в России заразно.

Я ещё полчаса просидел на балконе: сначала лицом к ясеню, потом спиной.

Потом я, агностик, пошёл молиться маленькой иконе блаженной Матроны Московской. Нашёл её на шкафу, когда купил квартиру. Решил, что это знак, и не выбросил.

Теперь я временами разговариваю с Матроной и читаю единственную молитву, которую знаю наизусть:

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Ан нет. Знаю ещё одну:

— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.

Я даже погуглил: в церковнославянском тексте действительно пишется «Безсмертный», через «з».

Иногда Матрона мне улыбается. Иногда грустит.

Сегодня она грустила.

Я вспомнил о Павлике. Он бросил карьеру в России и уехал сначала в Стамбул, потом в Белград. Уже там заочно получил три года тюрьмы за дискредитацию российской армии.

Мне захотелось с ним поговорить.

Я написал в Telegram:

— Привет.

Он ответил:

— Привет.

— Как ты?

— Нормально. А ты?

— Всё хорошо, — соврал я.

— Как ты без Google? — спросил Павлик.

— Живу.

Я опять для чего-то выжил. И не сошёл с ума от любви, хотя всё к этому шло.

В те дни ярость рисовала в моём воспалённом сознании чудовищные картины. Я представлял себя с автоматом возле офиса «Яндекса», будто случайные люди были виноваты в моём финансовом крахе. Эта фантазия пугала меня собственной ясностью. Память услужливо подсказывала: в армии я хорошо стрелял, майор всегда объявлял мне благодарности.

Но это была не месть и не план.

Это была боль, которая искала виноватых. Безумная ненависть, которой требовался адрес.

Закончилось шампанское. Я снова сходил в магазин.

Павлик — мой лучший друг. Дина — моя любовь.

Один находился почти в двух тысячах километров от меня. Другая — в трёх с половиной тысячах.

Между нами шла война. Между нами президенты мерялись членами. Между нами лежал весь славянский мир.

С юбилеем, моя любимая!

Ремейк любви в пазлах одиночества не выдержал испытания временем.

Любимая, живи как хочется.

Глава четвёртая. 26 февраля 2022 года. Влюблена