Ремейк любви. Глава шестая. Май 2022 года. Тапочки
Дина взяла билеты на тринадцатое мая. Её рейс из Красноярска прибывал в Москву рано утром.
Она ещё не знала, какой сюрприз я ей готовлю. Я был влюблён так, что сам себе завидовал. По уши.
У меня оставалась финансовая подушка, но работал я пассивно и хаотично. Игнорировал сбой, клал болт на один провал за другим. Война за несколько месяцев слепила снежный ком проблем, который катился по стране, выкорчёвывая компанию за компанией.
Для моего бизнеса Google из России практически ушёл. Сервис AdSense ограничил работу с российской аудиторией, и все мои яйца оказались в одной корзине. Хуже всего — корзина называлась «Яндекс».
Я ощущал опасность, но не хотел думать о будущем. Моим будущим и настоящим стало прошлое: Дина, первая любовь, мечта, смысл.
Мы думали, что после ковида пережили самое страшное. Но война, которую нельзя было называть войной, перечеркнула не всё, но многое. По Москве бродили потерявшие доход менеджеры в дорогих мятых костюмах. Я умею отличать дорогой костюм от дешёвого. Странно видеть обнищавшего бизнесмена в элитном пиджаке.
Но только не я. Я неунывающий, находчивый, неубиваемый.
Меня убьёт только любовь. Только любовь. Любовь.
Деньги, убеждал я себя, в России лежат на земле. Нужно только спуститься с небес, нагнуться и поднять их.
Но спускаться с небес я не торопился.
За несколько дней до этого я признался Дине, что не умею шутить:
— Когда я говорю, что ради тебя прыгну со второго этажа, я прыгаю. Но сейчас обещать не буду. Незачем.
— Не надо больше прыгать! Я не хочу к тебе в больницу. Я хочу с тобой Москву.
А потом я спросил:
— Дина, у тебя какой размер ноги?
Позже Дина рассказала, что мой вопрос застал её за рулём: она везла мужа и сына с дачи и от смеха едва не потеряла управление. Её муж машину не водил. Ответила она уже дома:
— Ноги? Зачем тебе?
— Я тебе тапочки куплю.
— Зачем?!
— Ну как зачем…
— Тридцать девятый. Ладно. Даже фантазировать не буду.
— Хорошо.
— Работал сегодня?
— С семи утра. Сейчас работаю. В девять вечера закончу.
— Удачи тогда.
«Прощается», — подумал я.
— Пиши. Я на связи.
— Писать пока не буду: все дома. А вот думать буду.
Действительно, дома были муж и сын. А я, расспрашивая Дину про тапочки, опять умудрился о них забыть.
Блин, куда ты суёшь свою грешную голову, Решетников?
Утром Дина написала:
— Доброе утро! Надеюсь, у тебя выключен звук и мои сообщения тебя не будят. Я опять полночи не спала. Это уже не сон, а наваждение. Нормальный человек должен спать хотя бы часов шесть. А я живу на каком-то давно забытом заряде — то ли адреналине, то ли ещё на каком-то гормоне. Утреннюю планёрку чуть не отменила: не могу с такой довольной физиономией быть серьёзной. Вместо рабочих вопросов обсуждала со всеми выходные. Ни одна извилина не искрит. Сеть заблокирована.
Потом она перестала шутить:
— Непросто балансировать между двумя реальностями: моей обычной жизнью и той, где мы встретимся. Андрей вчера раз двадцать брал мой телефон, делал вид, что включает музыку. Говорит, что я какая-то отстранённая. Сын туда же: спрашивает, почему мама довольная, а папа нет. Непростая история. А твой вопрос про размер ноги вообще сбил меня с толку.
— Ночью у меня, конечно, выключен звук. Можешь писать в любое время. Я тоже сегодня не спал. Ты стала моим спасителем. Мне опять захотелось жить и работать. Я совсем тонул в апатии, бизнес тащил вяло, а сейчас строю планы. И бизнес сразу попёр.
Про бизнес я соврал.
— Звоню друзьям, а они спрашивают: «Ты пьяный?» — «Нет». — «А чего тогда такой жизнерадостный?» Рассказываю им, что в середине мая ко мне прилетит моя первая любовь. Думаю о тебе.
Дина ответила:
— Серёжа, я прочла твой новый роман и вношу коррективы в сценарий нашей встречи. Первое: камчатские крабы категорически отменяются. Необоснованно дорого, и не дай бог реальность не совпадёт с ожиданиями. Второе: Москву оставляем, потому что я хочу Москву с тобой. Третье: сними мне гостиницу, чтобы было красиво, как в кино. Ну и чем я хуже Зои? Остальная программа — винишко и разговоры — по плану. Сложно, конечно, отделить тебя от твоего героя. Но я попробую.
— Искусство меня погубит.
Я подумал: «Вот и всё. Испортил встречу своей литературой».
Но Дина продолжила:
— Смешной ты. И провокатор, что и говорить. Надеюсь, я не глупая. Но придумывать, как уехать из дома ради встречи с человеком, которого сознательно не собираешься воспринимать всерьёз, — это чересчур даже для неглупого человека. Просто откажемся от сценарного краба.
— Хорошо. В Москве много ресторанов. Расслабься и погрузись в новую реальность. Я тоже постараюсь.
— Да и готовиться особо не к чему. У меня всё параллельно и перпендикулярно, всё предельно понятно: чувствую или нет, отзывается тело или нет. Так вот: чувствую. И отзывается.
— Ты моя первая любовь.
Она молчала минут пятнадцать.
— Ты тоже моя любовь… первая.
И после паузы добавила:
— Идти новыми сюжетными линиями согласна. И погружаться в новую реальность тоже.
Я рассказал, что по центру Москвы нельзя ходить на шпильках: мэр закатал город в плитку.
Дина ответила, что в офисе носит каблуки, что обуви у неё целый шкаф, и многозначительно добавила:
— Знаю, какой эффект производят каблуки и юбки-карандаши на наших контрагентов. Не переживай, я адекватная. Не скомпрометирую тебя в Москве нелепыми каблуками.
Зачем я сказал ей про каблуки? Балбес.
— На каблуках было бы красиво, но на нашей плитке мы их сломаем. До Третьего кольца всё в плитке.
Зачем ты опять про эту плитку, Решетников? Сначала тапочки. Теперь плитка.
На следующее утро я написал:
— Бронирую гостиницу с тринадцатого по пятнадцатое. Нужны фамилия, имя, отчество: номер оформляют на обоих гостей. Каблуки, шпильки, юбки-карандаши, вечернее платье бери. Чтобы Москва ахнула. И удобную обувь — днём будем покорять километры старой Москвы. Маршруты, гостиница и всё остальное — сюрприз.
— Доброе утро. Пока не пиши, я ещё дома.
Через некоторое время она вернулась:
— Ещё раз доброе утро. Как проснёшься, отправь сообщения заново. Я их экстренно удалила.
Я понимал, почему она их удалила. Отправил.
— Серёжа! Я планировала налегке: шортики, трусики и бусики.
— Я уже всё решил. Забронировал номер на Решетникову Динару Наильевну.
Через паузу она спросила:
— Я прилечу в семь утра, а заселение, наверное, не раньше обеда. Где я буду шататься?
— Что значит «буду шататься»? Я встречу тебя в аэропорту и всё решу.
— Даже так… Ты ставишь передо мной непосильную задачу. Я должна соответствовать и твоим ожиданиям, и какому-то чуждому мне московскому уровню.
— Каким ожиданиям? Ты прилетишь уставшая после ночного рейса, в джинсах или шортах. Вечером нарядимся и пойдём в ресторан. Днём будем гулять и заходить в места попроще. Я всё спланировал.
— Обычно планы, бронирования и тайминг — мой конёк. Но на эти три московских дня я вверяю тебе СЕБЯ.
— Отлично. Расслабься и доверься.
— Доверилась. Но я хочу понять, где герой твоих книг, где юноша, которого я знала, а где мужчина, к которому прилечу.
— Я тоже хочу это понять. Сейчас я просто жду любимую девушку, которая прилетит ко мне в Москву. Волнуюсь, беспокоюсь, решаю проблемы.
— Всё, что сейчас разворачивается во мне, — это мои чувства и состояния, законсервированные на долгие годы. Эмоциональные и физические. При встрече я расскажу, глядя тебе в глаза. И да, я тоже волнуюсь. Ты ждёшь девушку, но между мной и той девушкой — бездна.
— Мы не привыкли отступать.
— Я лично — ни за что.
Я готовился к прилёту любимой женщины. Допрашивал её о завтраках, обедах и вине.
— Попробую угадать. Белое сухое, совиньон-блан?
— Белое — пино-гриджо. Красное — зинфандель или примитиво. Игристое — розовое просекко. У меня примитивный вкус.
— От романтического тарифа я отказался: еда мне не понравилась. К тому же нам не разрешили украсить постель лепестками роз, потому что мы не жених и невеста.
— Ты серьёзно? А как они поняли, что мы не жених и невеста? Потребовали свидетельство о браке?
— Нужен штамп в паспорте. Бюрократия.
— Ты постоянно меня смешишь. Давай без лепестков.
— Когда я общаюсь с тобой, кажется, что все эти годы ты была рядом. Будто наш сценарий любви давно написан, просто не сыгран. А я жил чужую жизнь — московского гуляки, балагура и пошляка. Хотя где-то тридцать лет назад меня ждала другая жизнь. Та, что нарисована у меня на левой ладони.
— А я смотрю внутрь себя и поражаюсь, как много там было тебя. Глубоко спрятано, забетонировано, законсервировано. С ужасом думаю, что так могло остаться навсегда. Столько выборов сделано из той точки в далёкой юности. Мой жизненный опыт мне нравится. Были искушения, стрессы. Но с прошлой пятницы, когда я узнала правду о финале бедной героини твоего рассказа, из той точки высвободилось столько энергии… Думаю, именно это ты и ощущаешь. Не чувствуешь — чувства может обмануть образ, — а ощущаешь телом, фибрами или чем там ещё.
Потом она, как всегда, резко сменила тему:
— Я пошла в душ. Хотя нет — включу хаммам. У меня сто пятниц на неделе. Баню люблю, сауну. А ты?
— Раньше очень любил. Выбегал из парной и падал в снег. Потом доктор запретил: для сломанной спины полезно, для моей головы — не очень.
— Я тоже люблю в снег. И ледяную воду. Когда жила во Владивостоке, ходила в федерацию зимнего плавания, купалась зимой в Японском море. М-р-р, обожаю.
Она замолчала.
— Серёжа…
Я ждал.
— Мой Серёжа, — подсказал я.
— Мой Серёжа… А как теперь иначе?
Несколько минут мы молчали. Очень важное молчание — только для нас двоих. Я чувствовал это даже через тысячи километров.
— Мне приятно быть твоим Серёжей. До тебя я был ничей.
— А мне приятно наконец сказать это вслух. Или написать — почти как сказать. Мой Серёжа.
Мы уже понимали, зачем встречаемся в Москве и что из этого может получиться.
Как я жил тридцать лет без тебя?
Я попросил:
— Расскажи о себе. Что ты делала во Владивостоке? Отдыхала? Была в командировке?
Это было раньше. Дина почти год жила и работала во Владивостоке, пока её муж и сын оставались дома, в Красноярске.
— У фирмы, где я тогда работала, во Владивостоке был объект — гостиница миллиардера. Точнее, инженерные коммуникации. Проектом руководил человек из нашей компании. Восемь месяцев — ни одного закрытия, одни авансы. Я приехала с аудиторской проверкой, а он испугался и за день до моего прилёта сбежал в Москву. Взрослый мужчина, за пятьдесят.
Дина словно снова увидела себя там:
— У меня было два костюма, туфли на каблуках и шёлковое пальто. Пришлось остаться за главного и всё разруливать. Рабочие бунтовали — три месяца без зарплаты. Заказчик перевёл кучу денег и не понимал, почему на объекте ничего не происходит. Я собрала команду молодых специалистов. Тринадцать дополнительных соглашений заключила. Из дома мне прислали тёплые спортивные вещи. Туфли и шёлковое пальто отправила обратно. Почти год ходила в каске и строительной одежде.
— Представляю. Ты скала. Челюскин в юбке — извини, первое, что пришло в голову. Горжусь тобой.
— Челюскин — не то слово. Знаешь, как я проводила единственный выходной?
— Как?
— Безумные джип-туры. По шесть часов в одну сторону. Или скачивала карту, выбирала какой-нибудь водопад, садилась на электричку, а дальше шла пешком. Поднялась на три вершины-тысячника Приморья: Фалазу, Пидан и Снежную. Хотела получить значок «Снежный барс», но для него нужны десять вершин. Это было моё время. Время быть только с собой.
Она рассказывала, как год жила в историческом центре, ходила пешком на работу — с сопки на сопку; как обошла музеи, выставки и исторические места; сама доставала гребешков и устриц на острове Петрова, наелась морских ежей и крабов.
— Значит, когда вы со Шпуней позвонили мне и я предложил в Москве поесть крабов, ты просто подыграла?
— Да.
— Тебя крабами не удивить.
— Пусть крабам радуются москвички.
И всё же дело было не в крабах.
— Вот я и поделилась своим миром, — написала Дина. — В нём горы, море, ветер, солнце, неизвестность, книги, театры, музеи. Я привыкла к таким энергиям. Работа у меня не девчачья, зато всё остальное — жизненное и заземлённое.
— Ты волевой, целеустремлённый и цельный человек. Сильная женщина.
— Немного моей истории. Многие твои я прочитала в рассказах и романах.
А потом она внезапно сказала:
— Моим решением всегда было самообладание. Никто не узнаёт, что у меня внутри, что я думаю или чувствую, пока я сама не захочу рассказать. Вот так ты меня закалил. Как металл.
— Сволочь, что ли?
— Почему сволочь?
— Опять неудачно пошутил.
— Блин, Серёжа. Я каждый раз подпрыгиваю от таких шуток.
— Прости.
— Ладно. Сын вернулся с прогулки и принёс мне шоколадный батончик. Милота зашкаливает.
Я напомнил:
— Я написал, что перестал бояться и успокоился. Ты не ответила. Ты сама стала спокойнее?
— Думала, ты не заметишь в потоке переписки.
— Я заметил.
— Я не спокойнее. Вообще не спокойнее.
— Съешь шоколадный батончик.
Дина наконец открылась:
— Я не могу сосредоточиться, не могу полноценно работать. Боюсь выдать себя дома и на работе. Засыпаю и просыпаюсь с мыслями о тебе. Ночами не сплю — всё время тебе что-то рассказываю, доказываю, ненавижу, люблю. Это нормально или нет? Не знаю. Ты где-нибудь здесь видишь СИЛУ?
— Я люблю тебя. Хочу тебя оберегать. Тридцать лет я думал, что пострадавший только я.
— Свою историю первой любви я расскажу потом. Измерим, кто больше страдал. Не знаю, повернётся ли у меня язык при встрече. Место в самолёте забронировала. Жди.
— Жду.
— Ох, Серёжа. Мой Серёжа. Сто раз мой Серёжа — за все тридцать лет небытия.
— Мне хочется порвать время и сжать пространство между Москвой и Красноярском.
— В ответ у меня только глубокий выдох. Я могу повторять твоё имя. Такая странная история. Такие странные герои. Ты опять свёл меня с ума.
— Прости.
— При чём здесь «прости»? Я делюсь с тобой внутренним миром, а не прошу прощения.
Я не знал, что ответить. В реальности слова уже стали бы лишними. Достаточно взгляда, прикосновения.
— Вчера у меня из глаз покатились слёзы. Я не плакал — они просто текли, заливали уши, пока я лежал на спине. Будто я тонул в собственных слезах.
— Ох, Серёжа, мой Серёжа. У слов тоже великая сила. Сегодня спасибо Богу хотя бы за них.
— Я не пришёл тогда. Не спросил. Не набил морду Шпуне. Сдался при первом же казусе: любимая девушка плюс лучший друг. Обозлился на весь мир и превратился в демона, который унижал нелюбимых жён предательствами, пьянством и прочими финтами. Всем своим женщинам я будто кричал: «Я не приношу счастья».
Последние годы я жил почти затворником. Отказался от многих друзей и отношений, хоронил себя заживо. Иногда вставал на колени и вслух спрашивал Бога: «Что мне делать? Подскажи». В ответ была тишина.
А потом позвонил Шпуня — демон, с которым мы редко общались, — и спросил, помню ли я Дину. Будто я мог её не помнить.
Дина выдержала паузу.
— Бог услышал тебя и вернул тебе меня. А что с этим делать, придётся решать взрослым людям. Незнакомым, но, по-моему, близким. Я Бога не молила. Жила как умею, как привыкла, как нравится. И всё перевернулось.
— Это так.
— Пойду попробую уснуть. Целую тебя, мой Серёжа.
— Спокойной ночи, любовь моя.
Утром меня ждало новое сообщение:
— Доброе утро, Серёжа! Я проспала на работу. Просыпайся уже. Я соскучилась.
— Проснулся. Приятно открыть глаза и увидеть, что любимая женщина уже написала.
— У меня гормоны радости и счастья зашкаливают. Пока писала тебе, забыла ответить контрагенту. С тобой полный хаос.
— Работай. Я сварил четыре яйца и пойду есть.
— Четыре?
— Фермерские.
— Конечно. Фермерские яйца особенные.
— Куры по земле ходят.
— Пытаешься нанести организму белковый удар?
— Когда ел, мозг был в дефолте.
— А миром правит вездесущее тайное бессознательное. У нас дома это называется «втыкать». Я по утрам люблю посидеть с кофе и повтыкать в одну точку. Сын говорит: «Не трогайте маму, она втыкает».
Потом Дина снова стала серьёзной:
— Всё пошло не по моему плану. Я представляла, что прилечу к подруге, высплюсь, приведу себя в порядок. Вечером мы встретимся. На следующий день погуляем по центру, а воскресенье я проведу с Леной. Но ты всё так стремительно развернул и совсем не оставил мне места для манёвра. А у меня не возникло желания сопротивляться. И пока я об этом не жалею.
— Я не отдам тебя Лене.
— Да. Не отдавай.
За моим окном начался ливень. Дина сказала, что любит дождь: под него хорошо работается и думается.
А потом прислала целый трактат о нас.
По её версии, когда-то мужчина и женщина любили друг друга, но любовь не была прожита. Огромный заряд энергии остался внутри, «зашился в тела». Психика наложила запрет, люди прожили отдельные жизни, получили опыт. Через много лет Бог свёл их снова, правда сняла запрет — и заряд высвободился.
Дальше шли торсионные поля, спины электронов, левые и правые вращения. Дина объясняла нашу любовь физикой, метафизикой, биологией и Божьим замыслом одновременно.
— Женщина желает своего мужчину, мужчина — свою женщину. На уровне тела всё уже передаётся. Женщина возбуждается — мужчина откликается. И наоборот. Вот такая физика. Всё научно. Это уже не высокие вибрации, а исключительно низкие, жизненные. Высокие переносят немногие. И не забывай: самообладание — моё второе имя.
— Хорошо написано. Понятно и аргументированно. Ещё неделю назад я мечтал о суициде и излучал нехорошее. А сейчас — бодрячком. Наши чувства, уверен, лучше любой самой продвинутой медицины. Особенно низкие вибрации в районе предстательной железы. Жду, когда твои высокие вибрации спустятся ниже и самообладание утонет в море страсти.
— Ох, Серёжа…
— Я же ничего не опровергаю.
— Я вздыхаю от томления. И вообще, непонятно, кто сильнее зависит от плоти. Я ведь не от психики получила команду купить билет. Это тело скомандовало. Целую тебя, мой Серёжа.
— И я тебя целую. Нежно. Всюду.
Чем ближе становилась пятница, тем сильнее нас раскачивало между нежностью, вожделением и страхом.
Однажды утром я пересказал Дине сон: в незнакомом доме на меня напал бешеный кот-переросток. Я схватил его и оторвал ему голову, а потом вывел из дома людей.
— Сложносочинённый ты всё-таки человек, — ответила она. — Психологи считают дом проекцией личности, а животное — инстинктом. Интересно, какому своему инстинкту ты сопротивляешься и какой побеждаешь?
— Я вижу проще: решаю проблемы, действую и побеждаю.
— Побеждаешь, конечно. Только что?
— Увидим. За мои инстинкты не переживай. Они вываливаются из меня вместе с чувствами и эмоциями, как каша из полной кастрюли. Я просто жду пятницы.
До пятницы оставалось два дня.
Я убирал квартиру, менял постельное бельё, договаривался с гостиницей и составлял список продуктов: сыр с трюфелем, пармезан, горгонзола, оливки, вяленые помидоры, коппа или прошутто, авокадо.
Дина открыла регистрацию на рейс.
— Колесо спустило, планы меняю, — написала она. — Внутреннее сопротивление. Психика кричит: «Ну одумайся! Жили же хорошо без автора, Москвы и его дурацких крабов».
— А мой внутренний голос говорит: «Ты хотел перемен, просил у Бога помощи и смысла. Получил и помощь, и смысл. Теперь победи страх».
— Интересно, чего боится московский пижон?
— Из тридцатилетней давности вылез юношеский страх. Но ему меня не победить.
— Боишься, что образ не совпадёт с жизнью? Что я буду оценивать тебя по часам? Или наших классово-политических разногласий?
— Наверное, я просто придумываю себе проблемы.
И тогда Дина написала:
— В любом случае никто и ничто нас ни к чему не обязывает. Я нашла тебя. Через столько лет ты снова стал для меня живым. И я не могу позволить себе струсить. Я хочу к тебе, хочу увидеть и услышать тебя. Сегодня трудный день, во мне слишком много голосов. Я не представляю, что буду делать рядом с тобой, как дышать, что говорить. Но точно знаю: я имею право на эту встречу. Что бы ты ни говорил, каким бы пижоном ни был или ни хотел казаться, какие бы страхи тебя ни мучили. Я имею на неё право. Вот.
— Люблю тебя. Я поехал в гостиницу, отвезу сумку. Купил горгонзолу, два сыра с трюфелем, помидоры, авокадо, оливки и манго.
— Теперь не пропадём с голоду.
— Со мной вообще не пропадёшь. Где другие сдыхают, я делаю бизнес. Опять включил пижона. Прости.
— Пижон ты мой дорогой.
— Не всегда. Завтра я буду разным. Но и тот, и другой — настоящий. И оба любят тебя.
С гостиницей я договорился: номер нам предоставляли в девять утра без доплаты.
— За твою красоту, — написал я. — Или за мою напористость. Зайдём, умоемся, потом пойдём гулять. Можем, как аристократы, выпить с утра шампанского и поесть сыра с оливками.
— Аристократы… Шампанское… Целую тебя.
— И пообещай два дня не смотреть на ценники в ресторанах. Выбирай то, чем хочешь наслаждаться. Не экономь на мне. Это будет наш праздник.
— Обещаю разорить тебя!
Ночью она должна была выехать в аэропорт.
— Поспи хотя бы час, любовь моя.
— Сна ни в одном глазу.
Она позвонила перед посадкой. После разговора мой собственный сон исчез.
— Ты оглушила меня своим голосом. У меня больше нет страха. Целую тебя нежно. Всюду. Попробую поспать. И ты поспи в самолёте. Напиши, когда приземлишься.
— Да.
— Мягкой посадки, Диночка. Всё будет хорошо. Сейчас я успокаиваю не себя, а тебя. Ты нервничаешь — я слышу. Я ни о чём не пожалею. Надеюсь, и ты тоже. Просто прилетай.
— Жду посадку. Ты сам ложись.
— Люблю тебя.
— Серёжа, я в самолёте. До встречи!
Я стоял в зоне прилёта аэропорта Шереметьево с огромной белой лилией в руке.
Дина вышла одной из последних. Я увидел её большие чёрные глаза.
Она шла ко мне.
Я шёл ей навстречу.
Это был самый счастливый день в моей жизни.
Дина поставила сумку. Я обнял её.
Дина задрожала в моих руках.
Я всё понял тогда.
Ремейк любви. Глава седьмая. Пирог